Филармония и опера: мемуары Ступишина

258
Владимир Ступишин был чрезвычайным и полномочным послом России в Армении с 1992 по 1994 год. 

stupishin

ЭНТУЗИАСТЫ

Грело и то, что в холодных залах Национальной галереи подвижник армянского искусства, известный искусствовед и директор этого музея Шаген Хачатрян умудрялся проводить выставки и готовить постоянные экспозиции к лучшим временам, когда они снова смогут стать достоянием широкой публики. Вслед за Сарьяном, Галенцем, Минасом ереванцы увидели в залах Национальной галереи весной 1993 года «Армению глазами русских художников», в мае – «Итальянский рисунок XVI – XIX веков», осенью – экспозицию из музея современного искусства, продолжавшего находиться на ремонте. В Доме-музее Сарьяна, директором которого тоже является Шаген Хачатрян, летом 1994 года была показана интереснейшая выставка «Иран в произведениях армянских художников». Наконец, в самой Галерее усилиями Шагена открылись вновь залы армянской живописи ХIХ века. Пишу и вижу все это перед глазами и удивляюсь, сколько чисто личного энтузиазма надо было, чтобы все это делать в тех условиях. И вижу заинтересованные и благодарные лица людей из публики.

Личная дружба Шагена с известными французскими художниками Гарзу (Гарник Зулумян, родился в 1907 году) и Жансемом (Жан Семерджян, родился в 1920 году) принесла Национальной галерее десятки работ этих признанных мастеров. И при том бесплатно. Шаген привез в Армению 20 Сарьянов, 7 Айвазовских, множество других картин и музейных редкостей, сотни метров багета, книги. И все тоже бесплатно, благодаря соотечественникам из диаспоры. Сам он и составитель, и автор текстов в изданных в Париже и Нью-Йорке в 1993 году отличного каталога Галереи и большого альбома армянской живописи ХГХ-ХХ веков, которым мог бы позавидовать любой московский музей. Эти книги продолжают с честью внушительный ряд его научно-художественных работ, выполненных после учебы в ленинградской Академии художеств, а среди них – альбомы таких мастеров, как Мартирос Сарьян, Ованес Айвазовский, Минас Аветисян, Акоп Акопян. Шаген и сам мастер на все руки: взял у меня гравюру с видом Венеции, подаренную мне в свое время ее мэром, и вставил в такую рамку, что хоть в музей вешать, так хорошо это у него получилось.

У него многое получается, дай Бог ему здоровья и сил! Одно из добрых дел Шагена – сохранение опекушинской статуи Екатерины Второй. А судьба у нее такая. Опекушин изваял императрицу в 1896 году. В сталинские времена статую отдали известному скульптору Сергею Меркурову, автору многих памятников Ленину, в том числе тому, что возвышался и на площади, где стоит Национальная галерея. Меркурову статую подарили просто как кусок мрамора, наверное, чтоб еще одного Ильича изваял. Но скульптор, уроженец города Ленинакана (ныне Гюмри), не стал глумиться над творением Опекушина, а отправил Екатерину в Ереван, где, спустя много лет, на каких-то задворках памятник обнаружил Шаген Хачатрян и поставил статую в трехметровую нишу у одного из входов в Национальную галерею, правда, со двора. А с улицы вроде бы и негде ее ставить. Так или иначе, но теперь ее могут видеть все, кто пожелает.

Музеев в Ереване много. Я имею в виду – хороших. Обо всех не расскажешь. Но о двух я хотя бы не упомянуть не могу.

На одной из улиц Еревана, в самом обычном многоэтажном доме, сделанном, как все дома этого города, из розового туфа, но похожем на крупнопанельное строение стандартного типа, есть квартира-музей Джотто. Нет, конечно, к итальянскому художнику раннего Возрождения этот музей отношения не имеет. Джотто – это прозвище, которое дал ироничный Ерванд Кочар, автор экспрессивного Давида Сасунского, что готов в любой момент повергнуть в прах врагов своего народа занесенным для сокрушительного удара мечом. Это, пожалуй, самый прекрасный памятник Еревана. Кочар любил молодого художника Геворга Григоряна (1898-1976), видел в нем фанатика живописи и дал ему имя великого падуанца, а оно так и пристало к нему на веки вечные. Наследницей полотен и графических работ армянского Джотто стала его вдова-грузинка (или абхазка?) Диана Нестеровна Уклеба, которая тоже в душе была художником и после смерти мужа начала писать портреты в его духе, несколько мрачноватые, но живые. Станковая живопись Джотто мне показалась как раз именно такой – мрачноватой, с преобладанием коричневого и черного. Зато работы малоформатные, выполненные в технике акварели, гуаши, темперы – полная противоположность, так и просятся в хороший альбом, чтобы можно было взять с собой на память. Но какие альбомы! Холод собачий и свету нет. Даже посмотреть толком все невозможно. И обидно становится за художника и его вдову, которая подарила все это богатство городу Еревану, а у Еревана руки не доходят и до этого музея.

На энтузиазме сотрудников держится музей Сергея Параджанова. Это прежде всего директор музея Завен Саркисян и его заместитель искусствовед Карен Микаэлян. Стоял я как-то у газетного киоска, что рядом с тамошней ЦКБ, разговаривал с лечившимся там в тот момент Фрунзиком Мкртчяном, который сменил свое советское имя на старинное армянское Мгер – был такой герой армянского эпоса, не менее знаменитый, чем сам Давид Сасунский. Мгер Мкртчян организовал свой театр. «Вот выйду из больницы, обязательно приходите, Владимир Петрович». Но тяжелая болезнь не отпустила Мгера, и он ушел от нас в конце 1993 года в возрасте 63 лет. Так вот, стояли мы с ним у киоска, и к нам подошли Завен и Карен и пригласили побывать в музее Параджанова, что, оказывается, совсем недалеко, надо только пройти по-над берегом Раздана к старым домам, прилепившимся, как ласточкины гнезда, над ущельем, тут он и будет, дом Параджанова. Ну мы в один прекрасный день туда и отправились, но без предупреждения. В музее не было никого, кроме женщины, занимавшейся уборкой. Оказалось, что она – безработная скрипачка, рада, что хоть такая работа нашлась, да еще в таком хорошем месте. Мы ей представились, и она отнеслась к нам очень приветливо, пустила ходить по музею, и мы с огромным интересом обошли все комнаты и зальца, заполненные массой вещей, живо напоминающих о художнике, который жил и работал в основном в Киеве и Тбилиси, был всемирно известным кинорежиссером («Тени забытых предков», «Цвет граната») и узником ГУЛАГА, куда его посадили явно ни за что. В своем творчестве Сергей Параджанов никогда не забывал традиций великих мастеров всех времен и народов, хорошо владел кистью, мог произвести на свет прекрасную «картину» из битой посуды, осколков цветного стекла и разных железок, любил делать шляпы, кукол, костюмы, коллажи, мозаичные панно, чудную (в смысле причудливую) мебель, всякую всячину, но при этом оставался еще и национальным армянским художником, может быть, сам того не сознавая и не стремясь к этому. В музее есть и семейные фотографии, письма из тюрьмы, интереснейшие альбомы и «Ника» за все его замечательное творчество и подвижничество. Но все это мы рассмотрели не сразу, а во время неоднократных посещений и чаепитий под коньячок с Кареном и Завеном, с которыми подружились. Мы очень благодарны им за то, что они помогли нам открыть для себя и полюбить Параджанова-художника.

И еще об одном замечательном человеке, спасавшем живопись и помогавшем выжить молодым талантам в годы советской реакции и турецкой блокады мне очень хочется рассказать. Имя Генриха Суреновича Игитяна прогремело в Москве в годы застоя, когда на страницах центральных газет вдруг появились сенсационные сообщения о каком-то дерзком армянине, который преодолел все препоны, какие только могли выставить невежественные чиновники, и создал в Ереване музей современной живописи. Музей открыл свои двери в 1972 году, когда в Москве и Питере авангард 20-30-х годов прятали в запасниках, а молодых художников стращали бульдозерами, загоняли в подполье и выталкивали за границу. Музей открылся в здании, выходящем одним боком на главный проспект Еревана. Тогда он носил имя Ленина, сейчас – Месропа Маштоца, творца армянского алфавита. И само это здание стало образчиком модернистской архитектуры, к которому приложил руку очень известный архитектор Джим Торосян. Специалисты называют это «неоконструктивизмом», кому-то он может и не понравиться, а вот живопись там размещалась великолепная – Гарзу, Жансем, Минас, Акоп Акопян, Джотто, Галенц, Элибекяны, Бажбеук-Меликян. Теперь это уже классика. Но когда мы приехали в Ереван и пошли в этот музей, он оказался закрытым на длительный ремонт, работали несколько залов в другом здании, рядом, но экспозиция не произвела на нас особого впечатления, не того ждали. Подписи к картинам были сделаны только на армянском, и я не преминул сказать музейным работникам:

– Вы, видимо, не стремитесь к тому, чтобы гости из-за рубежа знали хотя бы имена ваших художников.

Собеседники соглашались, что это глупость, вредная для любого музея, но преодолеть чиновничье усердие, демонстрирующее национализм там, где это просто вредит национальной культуре, им было не под силу. Но это уже, был не музей Генриха Игитяна и, чтобы увидеть замечательную коллекцию, пришлось ждать почти целый год: в сентябре 1993 года ее разместили под крылышком Шагена Хачатряна в Национальной галерее и открыли для широкой публики. В подготовке выставки «Армянское современное искусство» Генриху помогал Александр Михайлович Тер-Габриэлян. Показывая мне экспозицию накануне открытия, он рассказал любопытные вещи. От него я узнал, что в деле спасения живописи Генриху Игитяну в 60-е годы помогали тогдашний мэр Еревана Григор Иванович Асатрян и министр культуры Армении, а потом посол СССР в Люксембурге Камо Удумян. Выступая на открытии, я сказал, что хорошо бы снова сделать эту экспозицию постоянной, причем именно в том виде, как она организована в залах Национальной галереи, ибо это тоже сделано с большим вкусом и искусством. «Это и моя мечта», – признался Генрих. После открытия мы отправились в его Центр эстетического воспитания на улице Хачатура Абовяна, где, несмотря на все осложнения блокадного существования Еревана и скудость бюджетных средств, отпускаемых Центру, его сотрудники, практически без зарплаты, продолжали работать с детьми, чьи красочные творения, выставленные в Центре, радовали глаз и согревали душу не только родителей. Мы поехали туда, где вместе с друзьями Игитяна хорошо отметили открытие выставки, чем Бог послал. И всей компанией пели старые песни под потрясающий аккомпанемент великого джазмена, президента Армянского джаз-клуба, пианиста Левы Малхасяна и талантливого гитариста Акопа Тахруни.

С Генрихом Игитяном мы познакомились в декабре 1992 года в Доме дружбы Ассоциации обществ культурных связей (АОКС) на заседании Женсовета, которое вела Нора Липаритовна Акопян. Активно участвовали в дискуссии поэтесса Седа Вермишева и директор Брюсовского института русского языка Иветта Аракелян, директор Дома дружбы Георгий Закоян и многие другие, а среди них и Генрих. Обсуждали возможности создания в Доме дружбы Центра русской культуры и Общества культурных связей с Россией. Такое общество и было учреждено в те же дни. Его представили прессе в лице Армена Ханбабяна, корреспондента «Республики Армения» и московской «Независимой газеты», и Нелли Саакян из оппозиционного, но не связанного ни с какими партиями «Голоса Армении». Председателем Общества избрали доктора филологических наук Владимира Марковича Григоряна, через некоторое время ставшего главным редактором газеты «Свобода», издаваемой Партией национального самоопределения известного правозащитника Паруйра Айрикяна. Общество привлекало в свои ряды и на свои мероприятия людей самых разных взглядов и профессий, но всех их объединяла очень тесная связь с русской культурой и ностальгия по недавнему прошлому, когда Москва была рядом, доступна во всех отношениях, особенно деятелям культуры, а в гостях у ереванцев перебывало много известных писателей, композиторов, художников, артистов из России.

Генриха Игитяна я встречал практически на всех мероприятиях Общества Армения – Россия, проходивших в Доме дружбы, как правило, днем, чтобы не зависеть от подачи электричества и не сидеть при свечах, а зимой еще и вокруг непременной «буржуйки». Люди старшего поколения делились воспоминаниями о своих российских друзьях, композиторы играли свои сочинения, артисты устраивали небольшие концерты, ученые – семинары и конференции. Публика была внимательная и заинтересованная. Многие поругивали свое правительство, но не публично, а в кулуарах. И жаловались на Россию, которая не очень внимательно относится к своему армянскому союзнику.

Генрих Игитян был как раз среди тех, кто особенно остро переживал распад СССР, никак не мог смириться с этим и неоднократно говорил мне:

– Ну какие могут быть дипломатические отношения между нами, когда еще совсем недавно нас не разделяли государственные границы, и мы жили общей жизнью?

– Чувства твои, дорогой Генрих, мне понятны. Но раз уж мы из «коммуналки» разъехались, надо налаживать отношения на новых основах, а вот это мы, к сожалению, еще не очень умеем. Да еще и денег нет, чтобы преодолевать расстояния. И азеро-турецкая блокада нам мешает. И в Москве много умников развелось, которые непрочь покомандовать, как в былые времена, а если не выходит – то и обидеть могут того, кого совсем недавно за младшего брата принимали.

– Трудно возражать, но уж очень тяжко стало армянской интеллигенции без систематического общения с коллегами, как это было еще вчера.

В Генрихе Игитяне говорил отнюдь не только бывший депутат Верховного Совета СССР, который, кстати, осмеливался публично перечить и Горбачеву в бытность того номером один советской державы. В нем говорил человек искусства, глубоко опечаленный упадком и запустением, которые обрушились на культурные ценности Армении в результате прекращения финансовой помощи из Москвы, которая, оказывается, играла весьма существенную роль для ученых и деятелей литературы и искусства Армении. Об этом мне говорил не только Генрих. Об этом говорили представители всех творческих союзов, Университета и Академии наук. А зверская блокада оставила единственную ниточку прямых связей с бывшей метрополией – авиационную, но и та постоянно рвалась из-за нерегулярности рейсов и недоступности авиабилетов: они стали не по карману всем, редкому писателю удавалось попасть в Москву, а если все-таки попадали, то лишь благодаря меценатам вроде москвича Аркадия Аршавировича Вартаняна, организовавшего с помощью своего концерна «Империал» Центр русско-армянских инициатив, или ереванца Левона Николаевича Геворкяна из многопрофильного предприятия «Сигл». Кстати, оба помогали и карабахцам.

Генрих Игитян – взрывной характер, увлекающаяся натура, очень эмоциональный человек. И очень порядочный. Потому и смог стать подвижником на ниве искусств. Потому и не сломился под тяжестью блокадных невзгод, когда очень хочется плюнуть на все, особенно на дураков-чиновников, и удрать куда глаза глядят, лучше всего в Москву или Питер, где все тебя знают и где подходящую работу куда легче найти, чем в промерзшем и голодном Ереване. Удрать, как это сделали сотни тысяч его соотечественников, нашедших себе приют не в Америке или Европе, а в основном в России, от которой Армения начала отделяться еще в 1990 году. Хотя, по правде сказать, отделяться начала Россия, а вместе они отделялись от коммунистической империи, которая всем осточертела. Для армян же она стала злой мачехой, допустив резню в Сумгаите, Гяндже и Баку, а затем депортацию населения армянских деревень, волею несправедливой судьбы оказавшихся в пределах Советского Азербайджана. Кстати, этого предательства прежде всего не могут простить армяне Горбачеву, как и его проазерскую позицию в карабахском вопросе. Однако свои разочарования некоторыми личностями армяне на самое Россию переносить не стали, ибо, несмотря ни на что, всегда видели в ней своего естественного и вечного союзника. Туда и бежали. Не остановили этот поток даже притеснения «лиц кавказской национальности», которыми особенно прославился Краснодарский край. Тамошние казаки почему-то легко поддавались антиармянской пропаганде из Баку.

Генрих переболел ностальгией по недавнему прошлому физически (навещали мы его в ЦКБ) и морально, но не изменил своим российским привязанностям, остался верен своему великому делу художественного воспитания детей и не стал никуда уезжать.

ФИЛАРМОНИЯ И ОПЕРА

Мир музыки в Армении начинался для меня прежде всего с Лориса Чкнаворяна, дирижера, композитора и необыкновенного человека. Сразу же после Спитакского землетрясения 1988 года он приехал в Армению из Вены, да так и остался в Ереване, забыв о своих американских и европейских апартаментах и контрактах. Здесь Лорис возглавил Большой симфонический оркестр Ереванской филармонии, существование которого начал поддерживать «Всемирный благотворительный фонд», руководимый американской миллионершей-меценатом Луиз-Симон Манукян, и время от времени кто-нибудь из местных спонсоров. Например, концерн «Прометей», созданный «Закнефтегазстроем», который занимается прокладкой трубопроводов не столько в Армении, сколько в России или Болгарии. С президентом этой солидной фирмы Сеником Геворгяном меня познакомили очень скоро после моего приезда в Армению. Он даже собирался отдать под посольство только что отстроенный офис своей фирмы, но нам это здание не совсем подходило.

Помогало Лорису Чкнаворяну и армянское правительство. Во всяком случае он получил «служебную квартиру» в дипломатической гостинице «Раздан», куда поселили и главного дирижера Оперы Огана Дуряна. Позже Лорис с молодой женой, родившей ему дочку, устроился в квартире при Большом зале Филармонии имени Арама Хачатуряна, куда пройти можно было через закулисную гостиную, где обычно отдыхали в антракте дирижеры и солисты и где я часто общался с ними и с другими музыкантами, а журналист-музыковед Варужан Плузян регулярно брал у меня интервью для армянского радио, настойчиво превращая меня в музыкального комментатора поневоле. Впрочем, он был очень вежливый и приятный человек и отказать ему я никак не мог, так что приходилось изрекать что-то по поводу событий в музыкальной жизни.

Еженедельные воскресные концерты в светлом и теплом, очень нарядном зале Филармонии стали лучом надежды в холодные и темные дни блокадных зим. Стоимость билетов оставалась на доступном любому меломану уровне, и в Филармонии всегда был аншлаг. Принарядившиеся по такому случаю люди, взрослые и дети, много детей, восторженными аплодисментами встречали каждый выход Лориса. Он обращался к публике с непременной патриотической речью, выводя из привычного уже оцепенения отчаявшихся интеллигентов, а потом поднимал их с кресел прекрасной мелодией на слова великой христианской молитвы «Отче наш», начертанные буквами Месропа Маштоца на одной из панелей, обрамляющих сцену. А завершалась эта увертюра национальным гимном в мажоре, после чего все усаживались на своих местах и благодарно слушали отличный оркестр под управлением чаще всего самого Лориса, а иногда он уступал место за пюпитром молодым дирижерам – Геворгу Мурадяну или прилетавшему из США Джорджу Пехливаняну, или японцу Хисайоши Инойе, которого я прозвал танцующим дирижером: он управлял оркестром, сопровождая движения дирижерской палочки удивительно гармоничным пританцовыванием. В концертах участвовали и такие замечательные солисты, как скрипач Эдик Татевосян, руководитель квартета имени Комитаса, о котором я уже упоминал, или молодая пианистка Джульетта Галстян, которая чуть позже предпочтет все же карьеру оперной певицы, и многие другие скрипачи, виолончелисты, пианисты, певцы и певицы, слетавшиеся на огонек в ереванскую Филармонию по зову Лориса Чкнаворяна из России, США, Германии, Японии, и совсем не обязательно одни только армяне, хотя из армянских музыкантов, разбросанных по всему миру, можно без особого труда собрать не один симфонический коллектив экстракласса с такими же супер-солистами.

В 1993 году в Ереване прошли два крупных музыкальных фестиваля. Один был посвящен Араму Хачатуряну по случаю его 90-летия. Было несколько концертов Филармонического оркестра под управлением Джорджа Пехливаняна. Выступал и Ереванский симфонический оркестр. И камерные коллективы. Дело было летом, поэтому музыка звучала и под открытым небом.

В ноябре Ереван отметил 100-летие со дня смерти Петра Ильича Чайковского концертами в Большом и Малом залах Филармонии, в Доме камерной музыки, в музыкальной школе имени Спендиарова на улице Чайковского. Самая массовая организация русской общины «Россия» провела в Зеркальном зале Оперы конкурс вокалистов имени Чайковского. Жюри конкурса возглавляла великая певица Гоар Гаспарян. Газеты много писали о том колоссальном влиянии, которое оказал Чайковский на музыкальную жизнь Армении, подарившей миру массу талантливых композиторов, исполнителей, дирижеров, певцов. Достаточно вспомнить такие имена, как Арно Бабаджанян, Микаэл Таривердиев, Александр Мелик-Пашаев, Павел Лисициан, Зара Долуханова или нынешние звезды Мариинки Гегам Григорян и Марина Гулегина. И, конечно же, Барсег Туманян, зарубежные турне которого расписаны на годы вперед. А какой голос у него…

Во всех музыкальных торжествах и праздниках неизменно участвовала и Филармония. Впервые мы с женой туда пришли 25 декабря 1992 года на концертное исполнение оперы «Эрнест Хемингуэй», созданной к 500-летию открытия Америки. Это было прямо как некий символ. Тогда все в Ереване было окрашено в американские цвета, речи переводились только на английский, языком вывесок стал американский сленг, а слушателям оперы про Хемингуэя в Филармонии все разобъясняли по-английски к недоумению большинства присутствующих, которым оставалось хлопать ушами. После представления нахальный американец одарил шоколадками детский хор и публика должна была умилиться такой великой щедрости.

В феврале 1993 года в Филармонии зазвучали «Шехерезада» Римского-Корсакова и «Половецкие пляски» Бородина. И мы пошли знакомиться с Лорисом Чкнаворяном. Именно тогда мы впервые увидели его за дирижерским пультом. С ним началось триумфальное возвращение русской музыки к армянским слушателям. А после этого уже не пропускали ни одной возможности, чтобы доставить себе удовольствие общения с ним и его музыкой, ведь это были Бетховен, Брамс, Бах, Чайковский, Комитас, Равель, Хачатурян, Шостакович, Рахманинов, Моцарт. Этот список можно продолжать до бесконечности.

В конце мая 1993 года после выступления Ереванского симфонического оркестра под управлением Геворга Мурадяна, с которым блестяще солировала Джульетта Галстян, сыгравшая концерт для фортепьяно Сен-Санса, мы, как обычно, беседовали с Лорисом, и он сказал мне, что хочет в следующем сезоне организовать фестиваль русской музыки. Я, естественно, поддержал эту прекрасную идею. 22 июня Лорис, сопровождаемый директором оркестра Филармонии Геворгом Аветисяном и директором Большого зала Филармонии Робертом Мирзояном, пришел ко мне с конкретным предложением: с сентября он начинает цикл концертов, посвященных разным странам, и хорошо бы открыть его Россией. Я сказал, что осталось слишком мало времени для обеспечения достойного участия музыкантов из России, которые украсили бы Фестиваль русской музыки, и Лорис тут же перенес «русский цикл» на февраль. В декабре он пришел к выводу, что лучше всего проводить такой Фестиваль в конце сезона, то есть в июне-июле. Министерства культуры России и Армении поддержали наши с Лорисом планы, а вот «высокий патронаж» Ельцина, о чем просил дирижер, Евгений Сидоров не стал проталкивать. Видимо, чего-то испугался, хотя о согласии Тер-Петросяна и желательности согласия президента России я настойчиво телеграфировал в Москву, в том числе в МИД, доказывая необходимость поднять как можно выше политический уровень фактически первого культурного события в российско-армянских межгосударственных отношениях. При этом я объяснял московским чиновникам, что «патронаж» не требует никаких финансовых и физических усилий со стороны Москвы, достаточно упоминания о нем на афишах. Нет, не согласились и, похоже, даже не доложили высокому начальнику. А ведь я связывался даже с помощниками дипломатического советника президента. Эти вышколенные ребята на словах соглашались, но им нужна была бумага из МИДа, а в МИДе не нашлось смельчаков побеспокоить их высокопревосходительство по такому «незначительному» поводу.

Сам г-н Сидоров тоже не почтил своим присутствием открытие Фестиваля, направив в Ереван заместителя, Вадима Демина, курировавшего не столько музыку, сколько театр. Но исполнители-солисты из Москвы приехали хорошие, и это, конечно, важнее всего. Молодая скрипачка Анастасия Чеботарева, игравшая на открытии концерт для скрипки с оркестром П.И.Чайковского, через несколько дней в Москве заняла 2-е место на конкурсе Чайковского. В московской команде неплохо выступили пианисты Наталья Гаврилова, Юрий Розум и Эдуард Миансаров, виолончелист Александр Загоринский. Блистательно играли: Прокофьева – скрипач из Германии Николай Мадоян, концерт для двух скрипок Шнитке – американец Мовсес Погосян и болгарка Варди Мануэлян, Шостаковича – виолончелист из США Сурен Баграгуни, Стравинского – японская скрипачка Такули Кубота. Не подкачали и местные знаменитости. Фестиваль прошел под аншлаг и длился без малого целый месяц. Ереванские любители музыки были счастливы и благодарили за доставленную им радость дирижера Лориса Чкнаворяна, российского посла, которого сам Лорис считал инициатором этого события, и Луиз-Симон Манукян, она стала спонсором Фестиваля. Замечательной музыкой Чайковского и Стравинского мы отметили на Фестивале 12 июня – День суверенитета России, а 25 июня к этим композиторам присоединились Шостакович и великая певица Араксия Давтян, приехавшая из Москвы, чтобы помянуть графа Михаила Лорис-Меликова, известного государственного деятеля Российской империи при Александре Втором.

Фестиваль удался на славу. Высоко оценили работу Лориса Чкнаворяна не только журналисты и публика, но и многие его коллеги-дирижеры и композиторы. В закулисной гостиной я в те дни общался с Аветом Тертеряном, Эдвардом Мирзояном, Лазарем Сарьяном и другими музыкантами. И я не слышал ни одного голоса, способного хоть как-то омрачить впечатление от Фестиваля русской музыки. Но, подводя итоги на пресс-конференции в Доме журналистов, Лорис с горечью предположил, что, судя по всему, он работает «с последним поколением хороших музыкантов». Видимо, это так. Средств на развитие музыкальной культуры у правительства нет. В Ереванской консерватории умудрились прикрыть русское отделение, а ее выпускники лишились возможности продолжать учебу в Москве.

Пример Лориса показывал, что все в Армении в области искусства держится на редких энтузиастах. Эмин Хачатурян – коренной москвич, окончил два факультета Московской консерватории, дирижировал в Большом театре, возглавлял Оркестр кинематографии. Переехав в Ереван, создал оркестр «Арам», который блестяще выступал в Испании, вернулся домой и рассыпался – денег и на него у государства не оказалось. Был у Эмина Хачатуряна небольшой камерный оркестр, но выступал он редко, и как жили его музыканты, одному Богу известно.

Жив пока квартет имени Комитаса, вынужденный репетировать на квартире своей первой скрипки – элегантного, красивого и умного Эдуарда Татевосяна. Добрая улыбка часто озаряет его открытое лицо, с ним легко и приятно общаться и выпить под острую закусочку, приготовленную Норой Липаритовной, его верной супругой, сестрой вдохновенного певца коньячного дела Эдуарда Акопяна и активной деятельницей женского движения, а в компании – женщиной приятной во всех отношениях. Эдик Татевосян улыбается, вспоминая своего великого учителя Леонида Когана, его речь полна оптимизма и надежды, у него хорошие, талантливые друзья-партнеры по квартету, он преподает в консерватории и дает сольные концерты, но живется ему, как большинству творческих личностей Армении, трудно. Где они, меценаты, истинные ценители талантов, способные понять, что комитасовцы – национальное достояние, куда более ценное, чем любые материальные богатства?

Талант и былая известность, несомненно, помогали Авету Тертеряну, очень оригинальному композитору, выживать и работать в самые трудные моменты Его учителями в Ереванской консерватории были Эдвард Михайлович Мирзоян и Лазарь Мартиросович Сарьян. Он написал массу произведений в самых разных жанрах – романсы и эстрадные песни, звучавшие в инструментовке Георгия Гараняна и в исполнении оркестра Олега Лундстрема, музыку к кинофильмам и драматическим спектаклям сложные оперы, сонаты и симфонии, получившие высокую оценку таких внимательных слушателей, как Дмитрий Дмитриевич Шостакович и Арам Ильич Хачатурян.

Было время, когда имя Авета Тертеряна можно было видеть напечатанным аршинными буквами на московских афишах, извещавших о концертах Геннадия Рождественского и других великих музыкантов. Такие афиши, как память о незабвенном прошлом, украшают стены его гостиной в загородном доме на берегу Севана близ деревеньки Айриванк. Здесь Авет уединялся от всех, чтобы творить свою необыкновенную музыку в полной тиши большого кабинета с большим роялем, к которому он не прикасался, когда сочинял, вернее, извлекал из космоса ниспосланные Богом звуки с помощью «внутренней антенны», как говорил он сам, и записывал услышанное каллиграфическим почерком, сидя за столом, спиной к инструменту. Мне он это продемонстрировал наглядно, прямо в этом самом знаменитом кабинете.

Родными себе по духу Авет считал Софью Губайдуллину, Альфреда Шнитке, Гию Канчели, Николая Каретникова. Он сумел познакомить со своей музыкой не только слушателей консерваторских и филармонических залов в Москве и Питере, но за последние два-три года своей жизни объездил полРоссии и побывал в Новосибирске, Саратове, Ярославле, Пензе, Вологде и неоднократно в Екатеринбурге. Там, на Урале, он неожиданно умер в декабре 1994 года в возрасте 65 лет, буквально накануне Фестиваля его музыки. Ирочка Тигранова, его жена, дочь известного музыковеда и сама тоже известный музыковед, а главное – верная подруга Авета, собиралась лететь к нему в Екатеринбург и накануне вылета из Москвы была у нас в гостях, весело рассказывала об их совместной поездке в Германию, где они провели несколько месяцев благодаря какой-то стипендии, что-то вроде фанта, и делилась радостью предстоявшей встречи с Аветом. А на следующий день нам позвонила ее родственница и сообщила скорбную весть: Авет скоропостижно скончался, Ирочка вылетела в Ереван на похороны мужа, прах которого из Екатеринбурга взялось перевезти правительство Армении. Мы с женой очень расстроились, сочувствовали Ире, звонили ей в Ереван, направили телеграмму с соболезнованиями…

А сам Авет вспоминается нам совсем не отшельником, каким он показался некоторым интервьюерам, а общительным человеком, веселым собеседником, таким же, как Ирочка, с такой же доброй улыбкой и заразительным смехом. Вспоминается, как они показывали нам свой деревенский дом на Севане. На втором этаже – просторные кабинет и гостиная, спальни для хозяев и гостей. Внизу – большая столовая с деревянным столом и лавками, тут же очаг, тут же поленница дров. Тогда у них гостили ресторанных дел мастер из Вены Вилли Хартман с женой Ульрике, работавшей вторым секретарем австрийского посольства в Москве. С ней мы ожесточенно спорили о праве Нагорного Карабаха на самоопределение, которое она ну никак не хотела признавать, отстаивая привилегию Запада решать, кому давать, а кому не давать свободу политического выбора. Спорили, но не ругались.

На следующее утро соседний крестьянин зарезал и освежевал у меня на глазах барашка к застолью. Ждали именитых местных людей. В гости к композитору приехали председатель райисполкома Ваагн Акопян и Гриша Овеян, мэр райцентра Камо, который был когда-то Нор-Баязетом и скоро сменил имя знаменитого «экспроприатора» на Кявар, или Гавар, а район получил название Гегаркуник. Из Еревана к обеду поспел Георгий Закоян, руководитель АОКСа, с которым мы к тому времени были уже хорошо знакомы: на даче Тертерянов мы были в сентябре 1993 года.

Уже тогда сами кяварцы не скрывали, что хотят вернуть старое самоназвание, тем более, что оно уже укоренилось даже в фольклоре: кяварец – объект анекдотов о смышленом крестьянине, который вечно навеселе, но себе на уме. Выпить они действительно не дураки, но ведь и работают неплохо, успешно занимаясь семеноводством и выращиванием картофеля, которого почти на всю республику хватает, имеют два десятка предприятий пищевой и легкой промышленности плюс конденсаторный завод и релейную радиостанцию, которая обслуживает «Останкино» и американцев, получая с последних 150 тысяч долларов в год за два часа в сутки. Была бы своя энергия, зарабатывали бы больше, но правительство, похоже, недопонимает значение этой станции. Жаловались и на то, что Россия тоже не осознает значения Армении для нее. «Армяне, конечно, без России пропадут, – заметил один из гостей Авета Тертеряна, – нo и России без Армении будет худо». Мне эта мысль очень понравилась, ибо совпадала с моими представлениями, и я даже потом сочинил четверостишие:

Прав умный человек с Севана,

Айк без России пропадет,

Но и Иван без Айастана,

Хотя и русский, да не тот.

А наше знакомство с Тертерянами произошло либо в «закулисье» Филармонии, либо в Зеркальном зале Оперы, еще одном источнике света и тепла в блокадном Ереване, куда однажды пригласила меня театральный режиссер и советник благотворительного общества армянской диаспоры «Культурный союз Текеян» красавица Гаяне Барсегян. Вместе с худруком Оперы тенором Тиграном Левоняном она организовала в феврале 1993 года два концерта молодых исполнителей в сопровождении камерного оркестра Оперы под управлением скрипача Вилена Чарчогляна. Публика состояла в основном из консерваторской профессуры, в том числе учителей тех самых молодых певцов и певиц, каждого и каждую из которых представлял слушателям сам Тигран Левонян. Он же рассказал тогда, что скоро исполнится 50 лет творческой деятельности его супруги Гоар Гаспарян, в честь чего даже выбили коллекционные золотые и серебряные медали. Выбили на продажу, для сбора средств, в которых так нуждается национальная опера. Эти красивые медали тогда же и показали. Тигран говорил на армянском. Перевод на ушко мне обеспечивала Гаяне.

Концерт получился восхитительный, и я не удержался от похвал его участникам, сказав, что они вполне могли бы выступать в самой миланской «Ла Скала». Великолепные, чистые, молодые голоса, хорошая техника благодаря хорошим учителям, среди которых – Гоар Гаспарян. Интересно, что пророчил «Ла Скалу» я и Джульетте Галстян, дочери главного балетмейстера Ереванской оперы Вилена Галстяна, внучке профессора Консерватории Марианны Арутюнян, той самой Джульетте, что еще и прекрасно играет на фортепьяно с оркестром или без оркестра, но на высоком профессиональном уровне. В 1995 году раздается телефонный звонок:

– Владимир Петрович, вы помните, как говорили о «Ла Скале»? Так вот я заняла третье место на конкурсе певцов имени Марии Каллас в Афинах, поехала в Италию и там на конкурсе вокалистов в Верчелли вышла на первое место. Меня пригласили в Туринскую оперу петь партию Мими в «Богеме» Пуччини. Это пока не «Ла Скала», но уже кое-что.

Звонила Джульетта из Тбилиси, куда перебралась из Еревана с мужем-норвежцем, сотрудником Комиссариата ООН по беженцам, с которым мы ее частенько видели на концертах в Филармонии. Я за нее искренне порадовался.

Певицу Карине Багдасарян, с которой мы познакомились в Милане, когда она тоже участвовала в подобном, традиционном, конкурсе, в Зеркальный зал привела ее ученица Лилит Григорян – прекрасное меццо и сама красотка 24 лет. Она хорошо спела арию Данилы Сен-Санса и хабанеру из «Кармен» Бизе. Карине загорелась: «Хорошо бы устроить и мне сольный концерт». В Зеркальном зале она была впервые, оркестр ей понравился, но зал она нашла трудным для оперных певцов и свой концерт – а он-таки состоялся в мае того же года – провела в Малом зале Филармонии. И не без успеха. Естественно, не обошлось без спонсоров.

Из посещений Зеркального зала вспоминается многое. В одно из них мы присутствовали на выступлении камерного мужского хора при Опере. Певцы с явным удовольствием пели из Верди, Гуно, Рубинштейна, Вебера, а на закуску выдали «Раек» Шостаковича. Это было в апреле 1993 года.

В Зеркальном зале часто бывала Гоар Гаспарян, и ей нас представил Тигран Левонян.

«Поет Гоар Гаспарян» – в 50-е годы и позже эти слова означали очень много и были понятны любому советскому человеку, мало-мальски знакомому с оперным пением. Гоар Гаспарян была репатрианткой из Египта, где окончила музыкальную академию. В Москве она впервые пела в 1951 году. Ирина Архипова призналась, что до Гоар Гаспарян у нас не знали, что такое колоратурное сопрано. Гоар работала с дирижерами разных стран, но ее любовью стала ереванская Опера, где она с 1949 года спела заглавные партии в двадцати трех опеpax, а в концертных программах ее репертуар содержал 500 произведений французских, немецких и итальянских композиторов. Пела она и в армянских операх «Ануш» и «Аршак Второй». Пела в «Пиковой даме» Чайковского и в «Царской невесте» Римского-Корсакова. Став профессором Ереванской консерватории Народная артистка СССР и Армянской ССР Гоар Гаспарян выпустила в мир целую плеяду прекрасных певцов и певиц, а некоторых ее воспитанников довелось услышать и мне все в том же Зеркальном зале. Учеником Гоар Михайловны был и ее супруг Тигран Левонян, тоже Народный артист, а с 1991 года – директор Оперы.

Несмотря на свои годы и тяготы новой жизни, Гоар отличалась потрясающим оптимизиом и работоспособностью, без которых невозможно сохранить творческую форму. Летом 1994 года она это доказала – сначала в узком кругу, в Зеркальном зале, но не в концерте, а во время дружеского застолья после очередного спектакля, а через несколько дней – на сцене, потрясая слушателей блестящим исполнением арий из опер Верди, Пуччи-ни, Визе, Гуно, романсов и арий армянских композиторов и заставляя своим божественным голосом публику «преклоняться не перед призраком минувшей славы, не перед блистательной легендой, время которой прошло, а перед живой, вдохновенной, неувядаемой певицей милостью Божией», как очень правильно заметила Наталия Гомцян, известный ереванский музыкальный критик.

Но вернемся в Зеркальный зал. В июне 1993 года оперный певец Степан Давтян и его очаровательная жена Валентина, актриса Драматического русского театра имени Станиславского, показали в Зеркальном зале красивую композицию «Поэзия и музыка». Стихи русских поэтов читала Валентина. Их творения, положенные на музыку русских же композиторов, пел Степан, владелец прямо-таки шаляпинского баса и добрый, гостеприимный человек, как и его супруга. Публика принимала их очень тепло, а потом в кабинете директора Оперы состоялся небольшой русский праздник с участием Саши Григоряна и всей труппы Русского драматического.

В апреле 1994-го Ирина Георгиевна Тигранова-Тертерян устроила здесь же, в Зеркальном зале, вечер памяти Шостаковича с воспоминаниями о встречах с ним армянских композиторов Лазаря Сарьяна, Александра Арутюняна, Армена Худояна. Они общались с Дмитрием Дмитриевичем в Москве и Ереване и особенно в Дилижане, где находится знаменитый на всю нашу тогдашнюю страну Дом творчества Союза композиторов Армении. После воспоминаний был хороший концерт камерного оркестра Чарчогляна, солистов-скрипачей и вокалистов.

С Зеркального зала и Тиграна Левоняна началось мое знакомство с Оперой, которая переживала тогда трудные дни, как впрочем и все другие театры. Опера находится в том же здании архитектора Александра Таманяна (1878-1936), что и Большой зал Филармонии. Таманян – очень известный архитектор. Он строил дом князя Щербатова на Новинском бульваре в Москве и создавал первый генплан застройки социалистического Еревана, включая Дом правительства на главной площади. И здание Оперы с Филармонией. Это – два амфитеатра, разделенных сценами, которые, по замыслу зодчего, должны были соединяться в особо торжественных случаях, а амфитеатры превращаться в многоярусный круглый зал наподобие римского Колизея. В нем смогли бы разместиться три тысячи зрителей. Но достраивали здание после смерти архитектора, и Колизея не получилось или не захотели. Оба амфитеатра со своими сценами функционируют каждый самостоятельно, не пытаясь объединиться. Зимой Большой зал Филармонии поддерживался в рабочем состоянии, а вот Опера буквально замерзала, и спектакли в ней не шли.

Но были и там свои энтузиасты. Именно они спасли балетную труппу, и она сохраняла такой уровень, что без особого напряжения выдерживала испытания международных конкурсов. Я имею в виду прежде всего Тиграна Левоняна как директора Оперы и ее главного балетмейстера Вилена Галстяна, народного артиста и – в свое время – партнера Раисы Стручковой. Это он, по словам Левоняна, провел колоссальную работу с кордебалетом и солистами в Париже, где они успешно влились в ансамбль, исполнивший четырнадцать раз «Аиду» на огромной сцене Зимнего велодрома в парижском предместье Берси, славном гигантскими винными складами и упомянутым спортивным сооружением, воспетым Ивом Монтаном, правда, у него – это старый «Вель д»ив». После реконструкции в эпоху Миттерана велодром в Берси начал соперничать с Ареной Вероны в постановке роскошных спектаклей в зале на двенадцать тысяч зрителей. Танцовщиков Ереванской оперы заметили в 1992 году на фестивале оперного и балетного искусства в Карпантра, на юге Франции. Заметили и пригласили в «Аиду», поставленную режиссером Витгорио Росси в Берси с участием хора из Вероны, мужского хора вооруженных сил Франции, объединенного оркестра из 120 французских и итальянских музыкантов, солистов из «Ла Скалы», «Ковент Гардена» и «Метрополитэна», дирижера из Италии Энрико де Мори. Это происходило в мае 1993 года. Тигран Левонян и Вилен Галстян остались очень довольны успешной работой своих питомцев в Париже, а в сентябре они повезли их уже в Испанию, на международный фестиваль в городе Альбасете, где армянские артисты показали по одному акту из «Жизели» Адана, «Щелкунчика» Чайковского и «Гаяне» Хачатуряна.

В Мадриде Тиграну Левоняну предложили поработать в новом оперном театре, и он долго думал, как решать возникшую дилемму: и Испания привлекательна во всех отношениях, и ереванскую Оперу оставлять ему тоже не хотелось. Во всяком случае, когда я был в Ереване, Тигран Левонович никуда уезжать не собирался, а в сентябре 1995-го во время дней армянской культуры в Москве приехал сюда вместе с Ереванской оперой и в Большом театре показал отличный спектакль «Полиевкт» Гаэтано Доницетти. В основе этой оперы лежит трагедия французского поэта и драматурга XVII века Пьера Корнеля об армянском воине, принявшем христианство вопреки воле римского императора и пострадавшем за веру. Спектакль был создан по инициативе ныне покойного католикоса Вазгена Первого и Гоар Гаспарян. В Ереване он впервые был поставлен в июле 1993 года.

В том году сезон в Национальной опере Армении открылся 18 апреля спектаклем на тему из армянской же истории. Это была опера «Аршак Второй» композитора из Константинополя Тиграна Чухаджяна, творившего в XIX веке. Его называли армянским Верди, что, наверное, справедливо, ибо весь образный строй этой оперы от музыки, арий, хоров, балетных номеров до декораций и костюмов ставит ее в один ряд с «Аидой», «Набукко» и «Аттилой». Рассказанная оперой история тридцатилетнего царствования Аршака Второго, злодея, кончившего самоубийством, записана в армянской летописи кровавыми буквами. Из-за таких вот правителей народ Армении не раз подвергался угрозе полного исчезновения. И отводила эту угрозу лишь неистребимая воля армян к национальному единению и самоутверждению. Армянская публика слышит именно эти мотивы в «Аршаке Втором». В одном из спектаклей участвовали две сверхзвезды, приехавшие из-за рубежа. Это всемирно известный тенор Мариинки Гегам Григорян, которому аплодировала публика нью-йоркской «Метрополитен-оперы», лондонского «Ковент Гардена», миланской «Ла Скалы», генуэзского «Карло Феличе», парижской «Опера де Бастий», венской «Штаатсопера» и многих-многих других. В роли Аршака выступил Барсег Туманян, драматический баритон необыкновенной силы и красоты, свободно поющий басовые партии. Он тоже в основном гастролирует по европейским оперным сценам. Его любимые арии – Мефистофель в «Фаусте», Борис Годунов, Отелло. И петь ему приходилось с такими китами, как Пласидо Доминго и Лучано Паваротти. С Барсегом и Гегамом я познакомился после спектакля, когда его участники собрались в Зеркальном зале отметить это событие. Компания была замечательная: Тигран Левонян и Гоар Гаспарян, Барсег Туманян и его красавица жена Рузанна, филолог, как и ее отец, профессор Владимир Маркович Григорян, председатель Общества Армения-Россия, он тоже был тут, Гегам Григорян и его новая жена, русская блондиночка Валерия и сынишка от первой, литовской, жены. Во времена оны Гегаму «попало» от советской власти за «несанкционированное сотрудничество»… с итальянской оперой, его исключили из комсомола, удалили из Ереванской оперы, и он спасался в Вильнюсском оперном театре под крылышком Виргилиуса Норейки, там и женился в первый раз. В Питере у него сложилась новая семья, но со старой он связь не теряет, о сыне заботится. Среди гостей была солистка Ереванской оперы, обаятельная Асмик Ацагорцян, исполнявшая в «Аршаке» главную женскую партию. Были другие певцы и певицы, музыканты, известная нам Гаяне Барсегян и мы с китайским послом.

Все тосты произносились по-русски, а о приватных беседах и говорить нечего. И мне показалось, что армянским артистам это доставляет удовольствие, тем более, что все они владеют русским лучше многих русских. Ну а суть разговоров сводилась, конечно, к театру, музыке, вокальному искусству и ставшим большой проблемой связям между художественной интеллигенцией Еревана и Москвы. Мировые величины оперного искусства не в счет, у них свои возможности.

Большое впечатление произвела на меня другая национальная опера – «Ануш» Армена Тиграняна по одноименной поэме Ованеса Туманяна. Ее возобновили в июне 1993 года. Оркестром руководил старейший дирижер Оган Дурян, который предложил слушателям оперу без купюр, как это давно уже делает Рикардо Мути в миланской «Ла Скале». В поэме и опере рассказывается трогательная история о несчастной любви деревенской девушки, утопившейся с горя в реке Дебед, что течет мимо Дсеха, родного села Туманяна. Там и сейчас показывают это место. Правда, я видел речку сильно обмелевшей и сомневался, как можно в ней утонуть, но, наверное я не учитывал весеннего паводка, когда она наполняется сбегающими с гор ручьями.

Оган Дурян – очень любопытный старик. Он на родину возвращался трижды. В 1957 году – по приглашению католикоса в составе французской делегации на фестиваль- молодежи. Второй раз его уговорил композитор Эдвард Михайлович Мирзоян. Но из Союза за рубеж его не выпускали, а он к такому не привык, объявил голодовку и сдал документы в ОВИР, почти одновременно с Ростроповичем. Поднялся шум, и Дуряна тоже выпустили. Он стал гражданином Австрии, потом переехал во Францию. Сына из Союза вызволял с помощью Жискар д’Эстэна. Дуряном стал из Хачатуряна, чтоб не путали с другими Хачатурянами. Третий приезд произошел по приглашению на гастроли в 1991 году. Он поселился в «Раздане», где мы с ним впервые и встретились. В ереванской Опере Оган Дурян поставил и продирижировал «Ануш», а потом «Полиевкта». В октябре 1993 года на сцене Оперы публика увидела балет «Отелло» на музыку Лориса Чкнаворяна в постановке Вилена Галстяна. Дирижировал Оган Дурян. Он уже еле ходил, но за дирижерским пультом молодел лет на тридцать. Как водится, темперамент дирижера столкнулся с темпераментом худрука, Дурян и Левонян поссорились, начался затяжной театральный скандал, в который втянулись даже некоторые члены дипкорпуса. Меня тоже агитировали занять сторону… Не важно – чью. Я сказал, что в делах музыкальных арбитром быть никак не могу, это выходит слишком далеко за пределы моей не только компетенции, но и компетентности. Бог им судья, и ссориться ни с одним из маэстро мне совершенно ни к чему, ибо к обоим я питаю уважение как зритель и слушатель, как почитатель их талантов. Миротворческие усилия министерства культуры потерпели крах. Свое 60-летие Национальная опера отметила 7 ноября 1993 года большой праздничной композицией «Любовь моя – опера», подготовленной без участия Огана Дуряна и в новый сезон 1994 года вступила тоже без него.

Печально? Конечно. Но это не единственный печальный факт из жизни ереванской Оперы, которая не в состоянии выпускать больше двух-трех новых спектаклей в год и показывает их очень редко. Теряет она и своих артистов. Талантливая молодежь едет искать счастья за тридевять земель. Да и не все опытные артисты находят себе применение на сцене своего театра. Я уже говорил о Степане Давтяне. Он пытается выступать с концертами, и у него есть своя любящая его публика. Но в Опере он выполнял какие-то административные функции. Баритон Артур Мугалян открыл респектабельный ресторан «Дзорагюх» на высоком берегу Раздана, по соседству с музеем Параджанова, завел отличный оркестр и прекрасных поваров, вежливых официантов и незаменимых вышибал. Он очень красиво принимает гостей. Первый раз мы к нему попали по приглашению французского посла Франс де Артинг и ее мужа Димитрия. Потом мы там бывали в гостях у писателей и артистов, встречались с карабахскими политиками и нашими военными, сами угощали дипкорпус и устроили даже свадьбу одного нашего дипломата. С самим Артуром общались по-дружески и на дипломатических приемах, и в театре, и, естественно, у него в «Дзорагюхе». Артур все мечтал спеть Яго в «Отелло», но Опера поставила балет, и мечта Артура не сбылась, по крайней мере, в то время, когда я жил и работал в Ереване. Но у него получалось другое: он помогал своим собратьям-певцам, что тоже немаловажно в наши трудные времена.

Источник – http://www.e-reading.club/bookreader.php/91530/Stupishin_-_Moya_missiya_v_Armenii._1992-1994.html